Неточные совпадения
Но все бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз — ну, это уже и видно, что никто другой, как лукавый дернул, — вздумалось Петрусю, не обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй, как говорят, от всей души, в розовые губки козачки, и тот же самый лукавый, — чтоб ему, собачьему сыну, приснился крест святой! — настроил сдуру
старого хрена отворить дверь
хаты.
Хата их была вдвое
старее шаровар волостного писаря, крыша в некоторых местах была без соломы.
Невысокие у него хоромы:
хата на вид как и у простых козаков, и в ней одна светлица; но есть где поместиться там и ему, и жене его, и
старой прислужнице, и десяти отборным молодцам.
Два дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись на третий день, долго осматривал он углы своей
хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была как карман
старого скряги, из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то клада, что было ему одному страшно в лесу… Но за какую цену, как достался он, этого никаким образом не мог понять.
В продолжение этого времени послышался стук брички. Ворота заскрипели; но бричка долго не въезжала на двор. Громкий голос бранился со старухою, содержавшею трактир. «Я взъеду, — услышал Иван Федорович, — но если хоть один клоп укусит меня в твоей
хате, то прибью, ей-богу, прибью,
старая колдунья! и за сено ничего не дам!»
— Вот одурел человек! добро бы еще хлопец какой, а то
старый кабан, детям на смех, танцует ночью по улице! — вскричала проходящая пожилая женщина, неся в руке солому. — Ступай в
хату свою. Пора спать давно!
Я неторопливо дошел до
старой корчмы — нежилой, развалившейся
хаты, и стал на опушке хвойного леса, под высокой сосной с прямым голым стволом.
Старая Мануйлиха стала после моего выздоровления так несносно брюзглива, встречала меня с такой откровенной злобой и, покамест я сидел в
хате, с таким шумным ожесточением двигала горшками в печке, что мы с Олесей предпочли сходиться каждый вечер в лесу… И величественная зеленая прелесть бора, как драгоценная оправа, украшала нашу безмятежную любовь.
В черных оконцах
хаты блеснул слабый красноватый свет, и через минуту на пороге сеней показался
старый трубач.
Когда
старая Ганна Ковалиха узнала о возвращении разбитой семьи Горбатых, она ужасно всполошилась. Грозный призрак жениха-туляка для Федорки опять явился перед ней, и она опять оплакивала свою «крашанку», как мертвую. Пока еще, конечно, ничего не было, и сват Тит еще носу не показывал в
хату к Ковалям, ни в кабак к Рачителихе, но все равно — сваты где-нибудь встретятся и еще раз пропьют Федорку.
— А пусть попытают эту самую орду, — смеялся дома
старый Коваль, покуривая трубку. — Пусть их… Там и
хаты из соломы да из березовых прутьев понаделаны. Возьмут солому, помажут глиной — вот тебе и
хата готова.
И ворча про себя, повел народ Сухого Мартына на третий путь: на соседнюю казенную землю. И вот стал Мартын на прогалине, оборотясь с согнутою спиной к лесничьей
хате, а лицом — к бездонному болоту, из которого течет лесная река; сорвал он с куста три кисти алой рябины, проглотил из них три зерна, а остальное заткнул себе за ремешок
старой рыжей шляпы и, обведя костылем по воздуху вокруг всего леса, топнул трижды лаптем по мерзлой груде и, воткнув тут костыль, молвил...
Хата дяди Ерошки была довольно большая и не
старая, но заметно было в ней отсутствие женщины.
Старые казаки выходят из
хат, садятся на завалинках и мрачно и молчаливо смотрят на хлопотню солдат, как будто махнув рукой на всё и не понимая, что из этого может выйти.
Это была особа старенькая, маленькая, желтенькая, вострорылая, сморщенная, с характером самым неуживчивым и до того несносным, что, несмотря на свои золотые руки, она не находила себе места нигде и попала в слуги бездомовного Ахиллы, которому она могла сколько ей угодно трещать и чекотать, ибо он не замечал ни этого треска, ни чекота и самое крайнее раздражение своей
старой служанки в решительные минуты прекращал только громовым: «Эсперанса, провались!» После таких слов Эсперанса обыкновенно исчезала, ибо знала, что иначе Ахилла схватит ее на руки, посадит на крышу своей
хаты и оставит там, не снимая, от зари до зари.
Самые
старые селения были на реке Хади и на реке Тумнине (Хату-Дата и Дата).
Большая разъехавшаяся
хата, в которой помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько философ ни шарил во всех углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше, но нигде не отыскал ни куска сала или, по крайней мере,
старого книша, [Книш — печеный хлеб из пшеничной муки.] что, по обыкновению, запрятываемо было бурсаками.
Хозяин
хаты, какой-нибудь
старый козак-поселянин, долго их слушал, подпершись обеими руками, потом рыдал прегорько и говорил, обращаясь к своей жене: «Жинко! то, что поют школяры, должно быть очень разумное; вынеси им сала и что-нибудь такого, что у нас есть!» И целая миска вареников валилась в мешок.
У меня еще на стене в
хате старая бандура висит.
— А мне что? — сказал мельник. — Мне от нее ни горечи, ни услады не нужно, потому что я вам не ровня. Мне мои деньги подай,
старая, то я на вашу
хату и глядеть не стану.
И сидели себе
старые люди на призьбах (завалинках), а молодые под тынами, в густой тени от
хат да от вишневых садов, так что и разглядеть было невозможно, и только тихий говор людской слышался там и сям, а то и сдержанный смех или иной раз — неосторожный поцелуй какой-нибудь молодой пары…
А вот и село. Вот запертый шинок, спящие
хаты, садочки; вот и высокие тополи, и маленькая вдовина избушка. Сидят на завалинке
старая Прися с дочкой и плачут обнявшись… А что ж они плачут? Не оттого ли, что завтра их мельник прогонит из родной
хаты?
Старая Ланцюжиха осталась в своей
хате одна и отказалась от приглашения своего зятя перейти к нему на житье, дав ему такой ответ, что ей, по
старым ее привычкам, нельзя было б ужиться с молодыми людьми.
И засыпал он с угрюмо сведенными бровями и готовым для угрозы пальцем, но хмельной сон убивал волю, и начинались тяжелые мучения
старого тела. Водка жгла внутренности и железными когтями рвала
старое, натрудившееся сердце. Меркулов хрипел и задыхался, и в
хате было темно, шуршали по стенам невидимые тараканы, и дух людей, живших здесь, страдавших и умерших, делал тьму живой и жутко беспокойной.
Как полированные, блестели по дороге широкие следы деревянных полозьев с крапинками золотистого лошадиного навоза, кричали выползавшие из
хат ребята, и со звонким лаем носились собаки за тяжелым вороньем, грузно приседавшим над черными пятнами
старых помоев.
Ходым до
хаты, да вин,
старый дурень, ще не так буде нас дурыть.